Альтернативные подходы к евразийской интеграции: сравнительный анализ турецкого евразийства

Written by Super User
Category: EURASIAN INTEGRATION Created: Monday, 30 October 2017 11:38

 При наличии таких общих черт с российским евразийством как отсутствие географической доминанты в концепте «Евразии» и «евразийства» – в турецкой общественно-политической мысли евразийство уникальным образом объединило в себе черты разных идеологий – пантюркизма, панисламизма, тюркизма и неоосманизма – каждая из которых предлагала для Турции свой путь к региональному лидерству.

SHLYKOV Pavel Vyacheslavovich
Ph.D. in historical sciences, associate professor of the Middle East History sub-faculty, Institute of Asian and African Studies of the M. V. Lomonosov Moscow State University

ALTERNATIVE APPROACHES TO EURASIAN INTEGRATION: COMPARATIVE ANALYSIS OF TURKISH EURASIANISM

The papers analyses transformations of Turkish Eurasianism as a geopolitical concept and attitudes of Turkish political elite towards ideas of Eurasian integration in the 1990s and first decade of the 2000s. For both Russia and Turkey the geographical dimensions of Eurasia and Eurasianism itself has never been a core characteristic of this concept. In the Turkish socio-political thought Eurasianism combined features of different ideologies (Pan-Turkism, Pan-Islamism, Turkism and Neo-Ottomanism) which offer diverse strategies for Turkey’s regional leadership.

Несмотря на географические характеристики, позволя­ющие рассматривать Турцию как евразийское государство, идеи евразийская не были популярны в этой стране вплоть до 1990-х гг. С момента провозглашения республики в 1923 г., ке- малистское правительство и его преемники стремились особо подчеркнуть прозападный курс Турции, а провозглашенный М. К. Ататюрком лозунг «Мир в своей стране - мир во всем мире» предполагал отказ от любых реваншистских проектов в отношении советской Средней Азии и Кавказа.

Лишь после распада СССР евразийство как геополитиче­ский концепт получил развитие в Турции. Кризис в отноше­ниях с Брюсселем (в 1989 г. заявка Анкары на вступление в ЕЭС была фактически заморожена), появление в 1991 году новых независимых Центрально-азиатских и кавказских республик, близких Турции этнически и в языковом плане (Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан, Туркменистан, Узбекистан), и стрем­ление определить новые внешнеполитические ориентиры и цели в условиях постбиполярного мира - все это способствова­ло новому прочтению евразийства в Турции1. Более того, едва получившие независимость государства Центральной Азии и Кавказа, не успевшие определить свои внешнеполитические приоритеты, представлялись Анкаре хорошим естественным полигоном для выработки новой внешней политики. Повы­шенное внимание Анкары к постсоветскому пространству определялся ценностными и прагматическими интересами. К первой категории можно отнести культурно-психологическую предрасположенность: и средства массовой информации, и общественное мнение Турции крайне позитивно восприняли развитие дружбы с тюркскими народами Центральной Азии и Кавказа. Ко второй - традиционные геополитические рас­четы повысить значение Турции в глазах Запада и создать кон­кретные сферы влияния в регионе на базе тесных связей с неза­висимыми тюркскими республиками.

В начале 1990-х гг., воодушевленная перспективой пере­носа «турецкой модели» (т.е. опыта социального и политиче­ского развития Турции как условного рецепта политического и экономического успеха и процветания) на дружественные тюркские республики, Турция стала не только первым госу­дарством, признавшим независимость постсоветских респу­блик, но и стремилась выступить их главным политическим и экономическим партнером. Идеи евразийства и Евразии стали неотъемлемой частью риторики руководства Турции. Так, премьер-министр Сулейман Демирель говорил о Евразии как «регионе, населенном преимущественно тюрками и простирающемся от Адриатического моря до Великой китайской стены»[4]. Президент Тургут Озал провозгласил XXI столетие «веком тюрок», озвучив тем самым надежды, питаемые Тур­цией по отношению к тюркским республикам Центральной Азии и Кавказа.

Фокусирование евразийского дискурса Турции на пост­советских тюркских республиках неизбежно привело к воз­рождению и эволюции турецкого тюркизма, вновь ставшего в 1990-е гг. влиятельной национальной идеологией. В отличие от пантюркизма, несущего в себе отчетливый заряд экспанси­онизма, тюркизм выглядел более мягкой и мирной идеоло­гией, ориентирующейся прежде всего на духовное и культур­ное единство тюрок и тюркского мира. Сулейман Демирель, занявший пост президента после смерти Тургута Озала и в определенном смысле унаследовавший обозначенный Оза- лом политический курс, придерживался схожих взглядов на тюркизм как прагматическую политику, нацеленную на под­питывание сотрудничества между государствами региона. В одном из многочисленных интервью Сулейман Демирель даже теоретически развернул свое видение прагматического тюркизма: «Само понятие пантюркизм, - отмечал Демирель. - существует исключительно в словарях и энциклопедиях... Когда мы говорим тюркский мир, это не означает, что все, кто является тюрком по происхождению жаждут стать гражда­нами одного государства. Они стремятся к сотрудничеству и взаимодействию».

Обозначенный и сформулированный Демирелем прагма­тический подход к тюркизму и евразийству оказал большое влияние на турецкий истеблишмент и сместил акценты в офи­циальных трактовках Евразии. Концепт Евразии стал воспри­ниматься как трамплин для вступления Турции в ЕС и новое окно возможностей для повышения политического веса Анка­ры в глазах Запада. Неслучайно, что в период наращивания контактов с постсоветскими тюркскими государствами в пер­вой половине 1990-х гг. этот тренд никем не рассматривался как альтернатива отношениям Турции с Евросоюзом. Даже наоборот, руководители страны - подобно Демирелю, под­черкивали потенциал Турции для Европы и США как «окна в Евразию».

Однако, несмотря на увлечение Анкары «практическим евразийством», достаточно скоро стало очевидно, что полити­ческого и экономического потенциала Турции явно недоста­точно для помощи тюркским государствам в преодолении их внутренних проблем, а также налаживания тесного политико­экономического сотрудничества.

Очевидная ограниченность потенциала турецкого вли­яния на регион вызвала переоценку евразийского вектора внешней политики Турции, смещение акцентов в сторону эко­номики и энергетики - превращение турецкого евразийства в геоэкономический концепт. Особенно рельефно это прояви­лось во второй половине 1990-х гг., когда, с одной стороны, Рос­сия, а с другой - Запад озаботились созданием в регионе сети трубопроводов для транспортировки нефти и газа. Примерно в это же время Анкара начала продвигать идею Турции как «мирового энергетического хаба» - инфраструктурного тер­минала для транспортировки центрально-азиатских и каспий­ских энергоресурсов на Запад. Президент Сулейман Демирель и его министр иностранных дел Исмаил Джем с конца 1990-х гг. стали постоянно повторять тезис о новой геоэкономической роли Турции в Евразии, предусматривающей строительство трубопроводов по территории Турции, для того чтобы респу­блики Центральной Азии и Кавказа смогли обеспечить себе политическую и экономическую независимость от России.

Демирель возлагал большие надежды на потенциальную роль Турции в «Евразийском проекте», одну из главных со­ставляющих которого он видел в выстраивании нового уровня связей между Европой и Азией посредством разветвленной системы нефте- и газопроводов. Исмаил Джем, в свою оче­редь, видел для Турции существенно более сложную роль в Евразии. Джем говорил о «Евразийском миропорядке», для которого Турция должна стать центром за счет «своей двуе­диной идентичности - уникальной принадлежности одновре­менно и к Азии, и к Европе». Следуя этой логике, он не видел никакого противоречия между стремлением Турции к член­ству в ЕС и ее «осевой и решающей» ролью «центра Евразии», обе эти амбициозные задачи по своей сути дополняли друг друга. В определенном смысле Исмаил Джем предвосхитил внешнеполитическую модель и «стратегическое видение» гео­политической роли Турции, взятые на вооружение правитель­ством Партии справедливости и развития (ПСР) во второй по­ловине 2000-х гг.

Прагматизм Турции в евразийском проекте отчетливо проявился и в стремлении Анкары преодолеть взаимное от­чуждение с Россией. Сближение очевидно приобрело посту­пательное направление после визита российского премьера Виктор Черномырдина в Турцию в 1997 г. и подписания спе­циального соглашения о прокладке газопровода по дну Чер­ного моря - «Голубой поток», по которому Россия обязалась поставить в Турцию 364,5 млрд куб. м газа в 2000-2025 гг. Рос­сийско-турецкое сближение стало еще очевидней с приходом к власти В. Путина в 2000 г. Примечательно, что поступатель­ное развитие российско-турецких отношений непосредствен­но отразилось на прочтении евразийского проекта в Турции и переоценке концепта Евразии во внешней политике Анка­ры. Так, в 2001 г. глава турецкого МИДа Исмаил Джем пред­ложил создание стратегического партнерства Москвы и Ан­кары в Центральной Азии для совместной работы в области региональной безопасности. При этом евразийский проект как составляющая внешней политики Турции и российско-ту­рецкого партнерства не нацеливался против Запада, как пред­полагало прочтение евразийства турецкими националистами.

Совсем иное видение евразийства формулировали турец­кие ультралевые и ультраправые националисты, стремивши­еся привнести в этот концепт свои традиционные ценности и подходы - резко антизападническую риторику и примат кон­ституционных принципов кемализма, особенно тех из «шести стрел», которые с 1980-х гг. стремительно теряли свои пози­ции - этатизма и лаицизма16. Доминантой в ультранациона­листических трактовках евразийства стала идея объединения стратегической оси Турция - Россия совместно с другими ев­разийскими странами против Запада в широком смысле (т.е. США и ЕС). В этом отношении турецкие националисты в сво­их подходах к евразийству были близки российским неоевра­зийцам, также апеллирующим к необходимости объединения евразийских государств под эгидой борьбы с гегемонией США и Запада.

Во второй половине 1990-х гг. левонационалистическое, антиимпериалистическое и кемалистское прочтение евразий­ства было характерно для политиков, близких к Демократиче­ской левой партии (ДЛП) Бюлента Эджевита - основной пар­тии коалиционных правительств 1999-2002 гг. В 1996-1998 гг. официальный печатный орган ДЛП журнал «Национальный» ("Ulusal") опубликовал большое количество статей о евразий­стве в контексте социалистической, националистической и ке- малистской мысли в Турции.

Поиск альтернативных прочтений евразийства в Турции отчасти стал следствием все возраставшего в то время разоча­рования в «европейском проекте» и неудач на пути интегра­ции в Европейский союз. Хотя в 1999 г. Брюссель присвоил Турции статус страны-кандидата, переговорный процесс о полноправном вступлении в ЕС долгое время не мог сдвинуть­ся с мертвой точки из-за диаметрально противоположных по­зиций Анкары и Брюсселя по курдскому урегулированию и кипрскому вопросу. Политические требования Брюсселя ока­зались настолько неприемлемы для Анкары, что тогдашний генеральный секретарь Совета национальной безопасности Турции генерал Тунджер Кылынч публично выступил с пред­ложением о создании «стратегической оси» России, Турции и Ирана в противовес «неприемлемым требованиям ЕС». И правительство, и Генштаб Турции ожидаемо отвергли подоб­ные инициативы, однако заявление Т.Кылынча очень хорошо показало наличие сильного «евразийского лобби» в среде во­енной элиты Турции.

В начале 2000-х гг., когда идеи «евразийской союза» с Рос­сией в Турции приобрели популярность и поддержку на са­мом высоком уровне, конфигурация политической власти в стране резко изменилась - парламентские выборы 2002 г. при­вели к власти нового игрока, созданную осенью 2001 г. Партию справедливости и развития Р. Т. Эрдогана. Набрав 34,7%, ПСР получила право формировать однопартийное правительство без оглядки на политических конкурентов и потенциальных партнеров. Отсутствие необходимости искать компромиссы с оппонентами и союзниками развязало ПСР руки по многим вопросам политического курса, в том числе и во внешней по­литике. Архитектором внешнеполитического курса прави­тельства ПСР стал профессор А. Давутоглу - известный специ­алист по международным отношениям. Внешнеполитическая доктрина, которую выдвинул А. Давутоглу, базировалась на идее превращения Турции в «центральную державу» мировой политики путем многоходового расширения влияния Турции на глобальном и региональном уровне, а главное - позитивного решения всех проблемных вопросов со странами - непосред­ственными соседями Турции. Свои идеи А. Давутоглу изло­жил на страницах книги «Стратегическая глубина», в которой попытался пропустить сквозь призму турецких интересов и турецкой общественно-политической мысли традиционные геополитические теории, а также обосновывал необходимость примирения Турции со странами «османского ареала» и раз­вития отношений с мусульманскими государствами.

Внимание к территориям и регионам, входившим в со­став Османской империи, исламистская идентичность самой ПСР - эти факторы заставили политических обозревателей говорить о «неоосманизме» во внешней политике Турции Р. Т. Эрдогана. Неоосманизм как внешнеполитическая кон­цепция традиционно ассоциировалась с Тургутом Озалом, именно он впервые в политической истории республиканской Турции открыто заговорил о практическом использовании османского наследия в выстраивании отношений с соседними странами и регионами. Однако ПСР официально отвергала обвинения в неоосманской внешней политике, сам А. Давуто- глу также подчеркивал, что в его концепции «стратегической глубины» нет подобного понятия.

Российско-турецкое сближение в 2000-е гг. не сбавило обо­роты и только усилилось после того как турецкий парламент 1 марта 2003 г. проголосовал против размещения на турецкой территории американских солдат для проведения операций в Ираке. В конце 2004 г. Путин совершил государственный визит в Турцию (визиты подобного уровня не совершались 32 года), по итогам которого было объявлено о выводе двусторонних отношений на «уровень многопланового стратегического партнерства». Ощутимые успехи в развитии двусторонних отношений Москвы и Анкары подтолкнули турецкие СМИ к новым интерпретациям «евразийского проекта». Некоторые журналисты стали говорить о том, что российско-турецкие отношения - это пример «формирующегося альянса» про­тив Запада и однополюсной внешней политики Вашингтона. Другие - увидели в этом желание Москвы включить Турцию в т. н. «Евразийскую ось», создаваемую Россией, Китаем, Ин­дией и Ираном. Подтверждением этого отчасти служила информация о желании Анкары получить статус государства- наблюдателя в ШОС. Перечисленные факты способствовали появлению новых трактовок евразийства в Турции, которое стало приобретать все больше антизападное звучание и вос­принималось как возможный геополитический проект России и Турции.

В самой Турции в середине 2000-х гг. стали приобретать известность и популярность идеи неоевразийства. В 2003 г. вы­шел перевод на турецкий язык известной книги А. Г. Дугина «Основы геополитики» (на сегодняшний день она выдержала уже восемь изданий в Турции). Возросший интерес к евразий­ству в Турции позволил ряду исследователей говорить о «ту­рецком евразийстве» как новом геополитическом дискурсе, отличном от российского неоевразийства. И действитель­но, внимательный анализ евразийской риторики в России и Турции отчетливо показывает наличие явных расхождений в прочтении «евразийского проекта». Так, если А. Г. Дугин по­стоянно говорил о «Евразийской империи» во главе с Росси­ей, то в риторике турецких националистов под евразийством подразумевался антизападный проект, главная цель которого - защита турецкого «национального государства». У турецко­го евразийства нет исторических и философско-теоретических основ, в отличие от российского евразийства, опирающегося на мощную идеологическую и теоретическую базу, уходящую корнями в начало XX столетия.

Важно также, что турецкая общественно-политическая мысль отнюдь не едина в своих трактовках евразийства. Оче­видные различия существуют в подходах к политическому на­полнению «актуального евразийства» в Турции. Ультралевые националисты во главе с Д. Перинчеком были более близки к идее союза с неоевразийцами России ради создания анти­западного «геополитического блока». В то время как правые националисты выступали с апологией пантюркистского евра­зийства, антироссийского по своей сути и видящего своей це­лью восстановление исторического влияния Турции на регион Кавказа и Центральной Азии. Примечательно, что один из ли­деров турецких националистов Д. Бахчели постоянно крити­ковал российские неоевразийские проекты, называя евразий­ство А. Г. Дугина «евроссийством» (Avrusyacilik).

Неясность содержания турецкого евразийства подтол­кнула отдельных исследователей искать его интерпретации в деятельности международного миссионерского движения Ф. Гюлена, несмотря на секулярный характер турецкого наци- онализма. Причина, по которой турецкое евразийство не­редко связывают с движением Ф. Гюлена состоит в том, что в ряде известных проектов Ф. Гюлена широко использовалась евразийская риторика. Так, в 1998 г. движение создает «идей­но-культурную и интеллектуальную платформу» под названи­ем «Диалог Евразия» (Diyalog Avrasya Platformu, Uluslararasi Dujunce ve Kultur Platformu), в рамках которой должны были объединиться писатели, журналисты и ученые из России, Тур­ции и постсоветских республик. Однако говорить о том, что «евразийская платформа» Гюлена представляла самостоятель­ную версию турецкого евразийства было бы преувеличением.

В конце 2000-х гг. с назначением на пост министра ино­странных дел А. Давутоглу произошла серьезная коррекция внешнеполитического курса Анкары - как на идеологическом/ стратегическом, так и на тактическом уровнях, что долж­но было отразиться и на подходах к евразийству и евразий­ской интеграции в Турции. У нового руководителя МИД, по-видимому, не было своей четко сформулированной «ев­разийской программы», поэтому связанные с евразийством сюжеты не вошли в арсенал авангардных проектов, сам А. Да- вутоглу нечасто высказывался насчет евразийства, однако идея не исчезла с повестки дня. В 2010 г., выступая на форуме Совета по внешнеэкономическим отношениям Турции (Di§ Ekonomik iligkiler Kurulu - DEiK) в Анкаре, А. Давутоглу завил о необхо­димости создания союза Евразийских государств.

Однако геополитическая концептуализация Евразии у А. Давутоглу оказалась отличной от распространенной модели. В своих доктринальных текстах А. Давутоглу определил Тур­цию как «центральную страну», т.е. некую точку отсчета, что предполагает определенную систему геополитических коор­динат, в рамках которой первый концентрический круг охва­тывает Ближний Восток и Северную Африку, а Центральная Азия отодвигается на второй план. Неслучайно макрорегион, для которого Турция должна считаться центральной, А. Даву- тоглу обозначает как «Афро-Евразия». Налицо расширение традиционного представления о Евразии, характерного для предшествующего поколения турецких политиков в 1980-е и 1990-е гг., включавших в него Кавказ и Центральную Азию, и попытка использовать категории известной концепции харт- ленда английского географа и «отца геополитики» Х. Маккин­дера (1861-1947)31. Позиционирование Турции как централь­ной страны региона должно было решить задачу повышения ее статуса на шкале глобальных игроков. Популяризация идей А. Давутоглу - наиболее известная книга которого «Стратеги­ческая глубина» выдержала рекордные 108 изданий - пре­вратили его в оракула геополитической роли Турции XXI в. Между тем, концепцию «центральной страны» нельзя в пол­ной мере назвать прорывной и новаторской. Эта метафора ча­сто звучала из уст политиков в 1960-е и 1970-е гг., пользовалась очевидной поддержкой в среде военной элиты33. Неслучайно «Белая книга» по вопросам обороны, обнародованная в 2000 г. Министерством национальной обороны, характеризует Тур­цию буквально как страну, расположенную «в центре регио­нов, соединяющих Европу с Азией, Черным морем, Кавказом, Каспием и т. д.». Однако концепт А. Давутоглу все же ощу­тимо отличался от прежних попыток простой констатации «центрального географического положения» Турции. В фор­мулировках геополитической роли Турции XXI в., в риторике лидеров правящей ПСР, публикациях и выступлениях А. Да­вутоглу все отчетливее звучала тема ностальгии по османскому прошлому. Сколь искусственными бы ни были инсинуации на тему неоосманизма, факт их появления и тиражирования - следствие очевидного стремления преодолеть ограниченность своего геополитического влияния. Как подчеркивал один из крупных функционеров ПСР, а ныне директор аналитическо­го центра СТРАТИМ С. Кыныклыоглу: «обширная география от Боснии до Крыма, от Карабаха до Ирака - все это составля­ет османское геополитическое пространство». Под влиянием идей неоосманизма внешнеполитические амбиции Турции распространились на большую по охвату территорию мусуль­манского мира, преодолев сконцентрированность на тюрк­ских республиках Центральной Азии и Кавказа, как это было ранее.

Начальный период «арабской весны» оказался крайне по­казательным для характеристики внешнеполитического курса Анкары. Несмотря на наращивание своего влияния в реги­оне и важность «турецкой модели» как отправной точки со­циально-политических реформ, стали очевидными пределы внешнеполитического потенциала Турции, до какого рубежа Анкара может позволить себе дойти, действуя самостоятель­но. События в Ливии 2011-2012 гг. продемонстрировали, что повышение эффективности внешней политики требует от Турции кооперации и солидаризации с Западом. Сирийский кризис обнажил пределы эффективности турецкой стратегии «мягкой силы» (как в экономической, так и дипломатической сферах), когда Эрдоган, считавшийся в 2000-е гг. большим дру­гом Башара Асада, не смог убедить сирийского лидера в не­обходимости реформ. Высокий уровень активности Турции в контексте «арабской весны» - с самого начала драматических событий зимой 2011 г. и вплоть до сегодняшнего дня - укрепил многих наблюдателей в наличии у правительства Эрдогана особого интереса в регионе арабо-мусульманского Ближнего и Среднего Востока.

Ближневосточный крен во внешней политике Турции и соответствующая доминанта в расширенной трактовке Ев­разии и евразийской политики ставил развитие отношений Турции с Россией и странами Центральной Азии в прямую зависимость от показательных успехов социально-экономиче­ского прогресса страны в 2000-е гг., «имиджевого эффекта». При этом сконцентрированность исключительно на арабском Востоке - по сути, представляет собой демонтаж как собствен­но светской кемалистской Турции с ее внешнеполитическими ориентирами, так и искажение османского наследия, кото­рое и в географическом и геополитическом плане существен­но шире. В определенном смысле это было выражением «ци­вилизационной геополитики», реализацией идеи о большом потенциале, заложенном в пограничном положении Турции на стыке христианской и мусульманской цивилизации.

Процесс укоренения модели «цивилизационной геопо­литики» трансформировал распространенный в Турции кон­цепт Евразии, в котором все большее значение стали обретать страны Ближнего Востока, оттесняя с ведущих позиций пост­советские Кавказ и Центральную Азию. Конечно, активность Турции на постсоветском пространстве впечатляет - регуляр­ные государственные визиты в страны Центральной Азии и Кавказа турецких государственных и политических деятелей, расширение масштабов деятельности Турецкого агентства по сотрудничеству и координации (ТИКА), подчиненного в 1999 г. непосредственно премьер-министру; масштабные част­ные инициативы, подобные форуму «Внешнеторговый мост Турция - Евразия», «Евразийским экономическим саммитам» и др. Однако существует и другая статистика: как подсчитали турецкие исследователи, до прихода на пост министра ино­странных дел Давутоглу в 2009 г., главы турецкого МИД в пра­вительствах ПСР (сначала Абдуххах Гюль, затем Али Бабад- жан) совершили восемь визитов в Иран и Сирию и лишь один в Азербайджан - страну, являющуюся ключевым союзником Анкары в регионе. Деятельность ТИКА, долгое время проч­но ассоциировавшаяся с проектами в тюркских республиках Центральной Азии и Кавказа, стала расширять географию своей активности, включив в ее орбиту необъятный Афри­канский континент. Главные инструменты «мягкой силы» ту­рецкой внешней политики - телеканал TRT Avaz, созданный в 2009 г. на базе прежнего TRT Avrasya, перестал быть сугубо региональным каналом, вещающим только на Центральную Азию и Кавказ (как это было в случае TRT Avrasya), а высту­пает полноценным международным каналом с охватом стран Ближнего и Среднего Востока. В перечне этих фактов можно увидеть фрагменты нового видения Евразии, которое офор­милось в конце 2000-х гг. с идеями А.Давутоглу о Турции как «центральной стране» не только для тюркских республик на постсоветском пространстве, но и стран Большого Ближнего Востока - Афро-Евразии.

Таким образом, первая половина 1990-х гг. - период, когда активный характер внешней политики Турции по отношению к постсоветским республикам Центральной Азии и Кавказа давал немало поводов утверждать о наличии у Турции своей версии евразийского проекта. Однако динамика становления турецкого понимания Евразии была обратно пропорциональ­на интенсивности, а скорее даже успешности переговорного процесса с ЕС. Евразия как геополитический проект начинала активно дискутироваться в Турции именно в тот момент, ког­да перспективы вступления в Евросоюз снизились до критического уровня, а Турция оказалась вынужденной искать аль­тернативные глобальные интеграционные проекты. Поэтому локомотивом развития «турецкого евразийства» стала не иде­ология, а прагматические интересы.

Внимание к евразийской проблематике сделало ее зву­чание в Турции полифоничным, разные политические силы формулировали свои подходы и трактовки евразийства. Со­держательно оформились два магистральных направления

  • концепт Евразии как географического мета-пространства и турецкие версии евразийской/неоевразийской идеологии. Географическое понятие Евразии стало использоваться в раз­ных конфигурациях (в частности, Афро-Евразия) политиками и публицистами чаще всего для обозначения особой «цен­тральной» роли Турции в обширном регионе, объединяющем пространство современного Ближнего и Среднего Востока, Балкан, Центральной Азии и Кавказа. Тем самым концепт Евразии стал универсальным инструментом в руках обще­ственных деятелей и политиков, которые стремились доказать «исключительное геополитическое значение» Турции для гло­бальной мир-системы. Идеология евразийства в этом смысле обрела более ограниченное распространение и применение, став в 2000-е гг. совокупностью идей о необходимости сближе­ния Турции с Россией и дистанцирования от Запада.

При этом в исторической перспективе последних 25 лет

  • в рамках континуума постбиполярного мира - концепты Ев­разии и евразийства в Турции динамически менялись, демон­стрируя удивительную гибкость. В 1980-е и до середины 1990­х гг. Евразия ассоциировалась практически исключительно с тюркскими республиками Центральной Азии и Кавказа. Это было временем, когда парагосударственной идеологией был тюрко-исламский синтез, и тюркизм использовался Анкарой инструментом продвижения влияния Турции в регионе. Ха­рактеризуя этот этап развития евразийских идей в Турции, его можно назвать идеалистическим.

С середины 1990-х гг. примат духовно-культурной и исторической близости Турции с тюркскими республиками Центральной Азии и Кавказа сменился прагматическим под­ходом с доминантой взаимных экономических интересов. Турция стала позиционировать себя как успешную модель со­циально-экономического и политического развития, приме­нимую для новых независимых государств Центральной Азии и Кавказа. Для Анкары эта стратегия важна была не только в аспекте развития многоуровневых отношений с постсоветски­ми республиками, но и с точки зрения повышения своего ста­туса в иерархии мировых держав, поскольку в случае успеха геополитическое значение Турции в глазах Запада вырастало бы на порядок. Таким образом, турецкое евразийство периода второй половины 1990-х характеризуется тактическим праг­матизмом: Турция переформулирует евразийскую повестку своей внешней политики, однако Евразия в ней становится не конечной целью, а всего лишь промежуточной остановкой на пути в Евросоюз.

К концу 1990-х гг. прагматизм подходов к концепту Ев­разии ощутимо усилился пропорционально повышению геоэкономических интересов Турции в регионе. Появление разнообразных проектов энергетических коридоров по транс­портировке ресурсов из тюркских республик на внешние рын­ки через территорию Турции задает условия для пересмотра или коррекции евразийской политики, теперь Евразия ста­новится самостоятельной геоэкономической ценностью для Турции, соответственно меняется и характер прагматических стратегий Анкары в Евразии.

В 2000-е гг. с приходом к власти ПСР Реджепа Эрдогана к сугубо экономическим интересам на постсоветском простран­стве добавились политико-идеологические смыслы. Причем это был не возврат к пантюркистским идеям прошлого, а вы­черчивание новой системы координат и провозглашение но­вых ценностей. Сближение с Россией и наращивание с ней взаимовыгодного сотрудничества стали одной из важных со­ставляющих этого периода развития концепта Евразии в Тур­ции (на неофициальном уровне ознаменовавшего процессом распространения идей неоевразийства), однако доминантой стала новая стратегия внешней политики с ностальгией по имперскому прошлому и реминисценциями «османского гео­политического пространства». При этом идеология не вытес­нила геоэкономический прагматизм конца 1990-х гг. и наце­ленность на максимизацию своих экономических интересов.

Иной регистр звучанию концепта Евразии в 2000-е гг. придала «цивилизационная геополитика», ставшая одной из краеугольных основ политической доктрины «стратегической глубины» Ахмета Давутоглу. Сегодня Евразия и евразийская политика для Турции - это уже не только тюркские респу­блики, ранее входившие в состав Советского Союза, а модель мира с Турцией как «центральным государством» макро-реги­она Афро-Евразии.

Our Partners

Our projects

SCIENTIFIC ARTICLES

Juornals

Information for authors